Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки

Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, туго замотала свежим бинтом. Хлопотала уверенно над ним и заботливо.

От такого обхождения Егор враз разбаловался и почуял себя малым дитём; припомнилась покойная мать, единственная, кто ласкала его и любила. Прикосновения рук Ирины были приятны ему, уставшая его душа просила покоя и лада женского-материнского.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросила она участливо, не отводя взгляд от его твёрдых глаз.

— Всё-таки, неважно, слабость, усталость какая-то...

— Всё ясно, тут советская медицина тебе не помощник, — улыбнулась она, — попробуем рецепт Марии Самсоновны, бабушка меня многому научила... Болезнь твоя называется Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки — омрачение... И никто её не вылечит, кроме тебя самого...

Встань-ка, голубь, на ноги... Вот так, а теперь повторяй движения за мной и повторяй слова... Тянись вверх на носочках, словно хочешь взлететь, до хруста в костях тянись, а потом опусти на голову свои вскинутые ладони и ласково погладь сам себя, свои волосы и лицо своё огладь... со словами:

«Господи! Я родился вновь! Господи! Я родился вновь! Господи! Я родился вновь! Моего необоримого здоровья хватит на сто, на двести, на триста, на пятьсот, на тысячу, на три тысячи лет! Я здоров, я совершенно здоров, все мои члены наполняются силой молодости Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки... у меня отличное, богатырское здоровье! Господи! Я родился вновь!»

Запомни и повторяй трижды эту молитву, каждый день по три раза и уже к вечеру сегодня почувствуешь себя лучше... Жалко, что нет зеркала, лучше это делать перед большим зеркалом... Повторяй же ещё, гладь себя по голове, возлюби себя и свою силу...

Егор, скептически усмехаясь, тянулся на носочках до хруста в костях и гладил сам себя по голове, повторяя заветные слова. Удивительно, но уже после троекратного повторения он почуял необычный прилив сил, заметно ободрился и пошутил:

— Доиграемся с молитвой этой, превращусь в грудное дитя, что потом делать будешь?

— Не бойсь Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, выкормлю, лишь бы здоров был и не хворал...

— Омрачение... что это за болезнь такая?

— Это, когда человек сам себя загоняет в гроб придумками, будучи здоровым и нормальным... Ты впустил сам в себя злого духа, а он пытается раздвоить т ****************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************** я снился и кто-то меня спрашивал про сову... А белые монахи ответили, что это Крылатое Солнце...

— Ушастый филин бывает очень больших размеров, его зовут ещё рогатым... оперение у него золотисто-солнечное... Но дело не в сове...

Матерь-Сва могучий символ изначального божества ариев солнцепоклонников... я так понял из слов Окаемова. Да где же они пропали с Николаем?! Мы Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки как-то незаметно перешли на «ты», так лучше и проще.

— Это я перешла, зачем нам чужаться... уставные отношения будем соблюдать, когда в особый отдел угодим после выхода через линию фронта... я на финской уже была под проверкой... не приведи Бог! Неужто опять будет?



Помню, сидит долдон с белыми глазами и спрашивает: «Почему вы остались живой? Вся рота погибла, а именно вы живы?» Представляешь? Вину мне шьёт и не думает, что говорит... Виновна, что живой осталась...

— Не беспокойся, мы увезём тебя в Москву, под особой защитой будешь.

— При особой защите и спрос особый, чем выше залезешь на гору — тем Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки больнее и глубже падать. Я люблю попроще, как все, — Ирина загрустила, туманно глядя куда-то поверх головы Егора, сорванной былинкой щекотала себе щеку и всё же привычно поглядывала округ, карауля врага случайного.

— С какого ты года, Ирина?

— Двадцать второго... Скоро двадцать лет, а ещё ничего путного в жизни не сделала.

— А я уже старый, — тяжело вздохнул Егор, — мне уже тридцать три, а прожи-ил... словно три жизни, так закрутила судьба... Маньчжурия, Якутия... тайга... золотая лихорадка.

— Ну-у, тоже мне, старик нашёлся, — прыснула Ирина, — бабушка рассказывала, что её отца Самсона забрали в солдаты в двадцать пять годов, вернулся он в пятьдесят Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, а потом женился на восемнадцатилетней красавице, и она нарожала дюжину детей.

Прадед мой прожил почти до ста лет и, до последнего, в кулачках стоял первым в стенке... А ты — «старый»... Омрачение всё это. Ты уж прости меня, дуру, что крестом калёным шарахнула по груди, не было у меня электрошока, чтобы сердце запустить...

— Так ты, считай, моя вторая мама? Спасибо, что же обижаться, спасла и сохранила.

— Ну их, ей-богу! Вся душа изболелась. Пойдём по их следу, пить хочу да и траву тебе надо собрать. Оставь им записку тут, если разойдёмся, пускай ждут.

— Пошли, — Егор быстро набросал записку и наколол кусок бумаги Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки на сучок сосны, — пошли... их только за смертью посылать — век жить будешь.

— Со словом этим не балуй, — серьёзно упредила Ирина, — кликать словом нельзя косую, даже вслух имя её произносить... Может и заявиться. Слово русское столь сильно, что может обрести плоть материальную... так бабушка наказывала... Не балуй...

По едва приметным следам на потревоженной палой хвое Егор и Ирина вышли к лугам и сразу же увидели лёгкий дымок, косо стелющийся из берёзового колка.

— Там они и обедают с косарями, — уверенно заключил Егор, он и представить не мог, что Окаемов дозволит зажечь костёр и демаскироваться.

Но, когда они вышли на поляну Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки и увидели Илью, ползающего у камня, а Николу с автоматом стерегущего его, да ведро кипящее с аппетитно пахнувшим варевом, у Егора мелькнула шальная мысль, что, пока они блудили в лесах, кончилась война и Окаемов об этом узнал от кого-то.

Так нет же, Селянинов взведён пружиной и может вслепую полоснуть из автомата на звук. Егор пискнул мышью, и Никола радостно вздрогнул, зашарил глазами по кустам.

— Не стреляй, это мы, — Егор брёл на удивление высоким и сочным пыреем к камню и ещё пуще удивлялся чрезмерно серьезному виду вологодского: — Ты что это, Никола, задумался?

— Тс-с! — Николай приложил палец к Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки губам, а потом покрутил им у своего виска и показал на Окаемова, строго спросил: — Командир, это точно ты?

— Вы что, оба тут спятили? — фыркнул смехом Егор и уже строго добавил: — Кто разрешил костёр палить! При выполнении особого правительственного задания!

— Егор Михеевич, оставь этот тон, — отмахнулся Окаемов грязной ладонью, — сегодня одно правительство, завтра другое, а этот гранитный валун стоит тут и стоит, и не треснет... А такое написано на нём!

Здесь когда-то была росстань — перекрестье дорог, и каждый грамотный человек, а в ту пору на Руси все были грамотные, норовил оставить на сем камне свою мудрость и слово к нам Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, а то и просто объяснение в любви к дочери князя...

Потом валун стал священным камнем, поверх легкомысленных надписей утвердили серьёзные тексты, а читаются те и другие и создают особый колорит времени... Интересный камушек, сил нет!

— Николай, залей костёр, вас тут видно за версту, как на курорте расположились. Быстро!

— Айда рыбу есть, у меня от ваших умных разговоров уже изжога, — он снял ведро с огня, затоптал костер и сторожко огляделся кругом. — А может, вернемся на бивак, отсюда никакого обзору нет, прихватят нас тут, как перепелят на косовице...

Егор внимательно разглядывал валун и надписи на нём. Чего только здесь не Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки было! Загадочные рисунки, буквы и стрелы, кресты и грубо высеченные образы языческих идолов, а на самом важном месте мастерскими штрихами нарисована с распахнутыми крыльями — Матерь-Сва, сжимающая в когтях вьющуюся змеёй надпись.

— Опять она! — радостно угадал и похвалился Егор Окаемову. — А я ведь узнал, как её звали в древности — Крылатое Солнце...

— Крылатое Солнце? Очень даже похоже... по крайней мере, образно и точно... но вот, почему валун отшлифован в форме яйца, а потом на него нанесены уж знаки письмен?

— А ты спроси у нашей сестры милосердия... может быть, это космический самолёт?

— Ты где этого всего нахватался? — подозрительно сощурился Окаемов Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки. — Вот оставь вас вдвоем и начинаются пророчества. Ирина, а ну-ка, голубушка, скажи мне, что напоминает этот большущий камень?

Ирина задумчиво походила вокруг валуна и твёрдо заключила:

— В стальных яйцах наши предки летали на другие планеты. Я сегодня это во сне видела... белые монахи рассказали.

— Образ космического корабля? Вы шутите, братцы... вы сговорились заранее и издеваетесь... давайте лучше рыбу есть.

Они уселись на траве вокруг ведра, и Николай наделил каждого большим куском рыбы, наскоблил ножом горку соли на кусок бересты. Карпа он успел сварить всего, а уху погуще заправил мукой и какой-то травой. Бульон получился густой и сытный.

Рыбы Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки наелись вдоволь. Обсасывая толстый хребет и разбирая голову карпа, Окаемов искоса заглядывал в свои записи, не мог оторваться даже за едой, успевая просвещать остальных едоков:

— Есть письменность предметная, рельефная, рисунчатая, контурная, смысловая — идеограмма и многие иные способы передачи речи древних предков, это, как раз, моя стихия, я давно увлекаюсь криптографией и расшифровкой письменностей многих народов, природа дала мне дар усваивать языки, четырнадцатью я владею свободно и, со словарём, могу постичь ещё десятка два...

Особенно меня увлекают руны, санскрит, хеттская письменность, этрусская, критская, древнерусская и всё, что связано с русской стариной и культурой: идеограммы, пекторали, прочтение икон, каменной резьбы, архитектурных ансамблей Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки и даже художественных картин.

Во всём этом есть скрытый смысл и особый шифр для посвящённых...

Но самое загадочное зашифровано в стихах и древних манускриптах. Есть масса информации в Библии, в молитвах, а уж русские сказки и поговорки, былины — такая стихия древней народной мудрости, что дух захватывает.

Самое тайное и глубинное — веды... Зенд Авеста Заратустры, этому памятнику письменности более пяти тысяч лет.

— Ну, а что на этом яйце написано? — поинтересовался Егор.

— Не всё так просто, надо систематизировать и разложить все рисунки по группам, по стилю и времени написания, а уж потом делать заключение. Но, одно могу сказать точно: под валуном Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки лежит старинный меч-кладенец, если его раньше не выкрали грамотные грабители.

Это — особый меч Перуна, ритуальный, но настоящий, годный для боя. На рукояти меча дерутся два стрепета, он обоюдоострый, а с ним лежит полная тула стрел и большой лук, тула — колчан. На Руси остаются сакральными эти названия.

Сегодняшний город Тула — грозный колчан набитый оружием, кующий оружие... Но лучше бы мы не находили этот камень, он загадочен и символичен весь, но самая невероятная и жгучая тайна отныне у меня будет связана с короткой записью на нём...

В камне выбит всё тот же загадочный знак с икон с древнейшими Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки русскими чертами, что на полу Софийского собора в Константинополе: «Я есть АЗ-БУКИ. Я есть начало и конец». Стрела от знака Альфы и Омеги направлена строго на град Ур, я предполагаю, что этот град был не так уж далеко...

— А в нём жили русичи-святичи, а рядом Бел город и Рарог, а в святилище Ура хранятся хоругви с древними письменами, — произнесла Ирина.

Окаемов даже голову рыбы выронил на траву от изумления и озадаченно глянул на Егора.

— Ирина шутит, шутит, — усмехнулся Быков и подмигнул ей.

— Ничего я не шучу, я всё в том сне видела.

— Святичи, я так понимаю — вятичи, завзятые язычники Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, ранее были куряне... последние на Руси приняли христианство через триста лет гражданской войны и ушли в северные леса.

Город Ур... Урмийское озеро, Урарту арийское в нынешней Армении, я знаю об этом древнем городе, но никогда не связывал его с Курском, примерно туда указывает стрела на камне...

Нет, братцы, вас больше одних оставлять нельзя, вы ещё не такое сочините во снах... Допустим, Бел город — Белгород... где же Рарог? По моим сведениям он был в Азии, славянский форпост...

— Спроси у монахов! — вдруг шутливо проговорил Егор, обернувшись к Ирине.

— Как же я спрошу? Это же был сон... А впрочем, попробую, мне так хочется Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки их увидеть, — она быстро легла на траву и закрыла глаза... лицо успокоилось, полураскрылись губы, дыхание вздымало грудь всё тише и тише... лёгкая судорога прошла по её телу.

Егор видел, как на её лбу, от напряжения, выступили капельки пота, и вдруг она стала тихо говорить:

— Вижу Рарог, он очень красив... это — дубовая крепость... стоит он на холме у небольшой реки... монахи называют её Дон... это верховья реки... Вокруг — мощные дубравы... они посажены людьми тысячи лет назад... Синие Липяги зовётся это место.

Рарог славен дубовыми стругами, на них казаки ходят через Чёрное море — Русское море, а потом волоком с Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки поднятыми парусами идут по суше к верховьям Тигра и Евфрата, плывут по ним к братьям в Индию и Африку... там русские поселения, города... у них прямая связь с халдеями-астрологами Урмийского озера... Вот и всё... — Ирина открыла глаза и села.

— Неужто Воронеж?! Или где-то рядом с ним... Но, откуда вы знаете, милая дама, про волоки из Русского моря в верховья Двуречья? Я сам там был и видел их. Эта гипотеза многим кажется фантастикой, а волок-то был...

И хетты это описали в своих глиняных табличках более двух тысяч лет до рождения Христа. Вот тебе и Рарог! Вы Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки на артистку не учились случайно, Ирина?

— Вы вот, чё, рыбу доедайте и айда отсель, — вдруг вмешался в разговор хмурый Николай.

— Это почему же? — спросил Егор.

— Бабуня тут бродит одна, не дай Бог, завернёт в гости, а мы её яичко облупили... задаст жару. Бабка сурьёзная, меня Илья Иваныч ею до смерти напугал. Давай, командир, куда-нибудь от этова всего уйдём, неможется мне тут, душа непокойна, тоска забрала... пошли, а?

— Вообще-то ты прав, расслабились мы не к добру. Не время сейчас научные собрания разводить. Пошли!

Лесистым овражком они двинулись вперед, вскоре минули речку с мельничкой на ней, и Николай отнёс ведро, что Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки брал взаймы. Остановились попить воды и снова услышали тонкий звон отбиваемой косы на камне-яйце из далёкого колка...

— Я есть Альфа и Омега... я есть Начало и Конец, — раздумчиво промолвил Окаемов, — я есть Азбука... я есть Слово...

* * *

В этот самый миг на Ирину нахлынул страх. Она сама не поняла, отчего вдруг так сжалось сердце, тоска и оторопь взяла, то самое омрачение закогтило душу. Вдруг увидела на запруде мельницы, на деревьях и в небе над собой массу орущих, слетевшихся невесть откуда ворон.

Все они граяли, кружились, падали и взлетали вверх, и Ирина неосознанно пошла к мельнице посмотреть, что же так их Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки свело всех тут, разжиревших на войне стервятников.

Она поднялась на плотину и только выглянула из-за угла к запруде, как сорвались с берегов тучи ворон с недовольным карком, загрохотав крыльями, заметались и расселись на обступивших пруд вербах.

И она поняла всё... Белой каймой по обоим берегам пруда лежала мёртвая рыба, легкий ветерок шевелил её на гребешках волн, забивая в прибрежную траву. Некоторые вороны так обожрались, что сидели, безучастно раскрыв клювы на солнышке, не в состоянии взлететь, потеряв страх от лени и обильной еды.

И тут Ирина услышала снова стук косы и всё поняла, и не за себя испугалась, за Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки него, и зашептала молитву над прудом, прозреньем своим постигая страшный костяной хруст пырея под косой старухи, кровавый след на стерне видя и запах бойни чуя.

Она бегом вернулась назад и тревожно поглядела на Егора, ища в его глазах ответа на свои страхи и вопросы. Но Быков занят был другим, он внимательно разглядывал впереди новый большой зеленый луг и островки леса на нём, его надо было миновать и скрыться до вечера.

Он сам не знал, что толкнуло его на риск идти днём, видимо, притупился страх от удачливости, а это всегда чревато срывом и бедой. С востока уже явственно доносились взрывы Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки и стрельба орудий, линия фронта была недалеко и следовало быть особо осторожным перед нею.

Егор засомневался, идти или ждать вечера. Но сейчас продвигаться ночью тоже опасно, можно нарваться на минное поле или засаду. Всё же, он решился и приказал:

— Идем по одному, от колка к колку... быть осторожными и внимательными. Общий сбор вон на той опушке леса за лугом. Задача ясна? Первым пойду я, замыкающим — сержант. Интервал движения сто метров. Вперёд!

Он вышел на луг и быстро двинулся к ближайшему леску посреди него. Ирина напряжённо смотрела ему в спину и опасалась за него, зорко оглядываясь кругом и далеко впереди Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки идущего. Егор скоро достиг кустов лесного островка и оглянулся. Следом за ним спешила она, и уже показался Окаемов.

Пока всё было тихо, солнце парило после дождя, спелые травы переплелись в пояс на мокрой луговине, они источали густой цветочный аромат. Трещали кузнечики, порхали птицы и шептались берёзы с ветерком.

Егор стоял в тени, прислонившись к стволу дерева, наблюдая через кусты за идущими к нему людьми. Вот они уже все трое видны на лугу; ещё недавно он их не знал и не догадывался об их существовании, но, за короткий срок, породнился с ними, полюбил искренность и смелость Николая, мудрого Илью и Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки совсем уж незнаемую до прошлого дня сестру милосердия.

Видимо, на войне время сжимается и жизнь идёт быстрее, насыщеннее, ярче. Вот она, раздвигая руками кусты, с сияющими глазами, с раскрасневшимся лицом от быстрой ходьбы всё ближе и ближе, взгляд радостен и горяч, и Егору вдруг захотелось кинуться ей навстречу и прижать к себе, крепко обнять её, летящую, плывущую в море травы и цветов.

Когда Ирина вышла на луг, ей стало страшно, и она стремительно двигалась по следу от примятой травы за Егором. Спешила так, что сократила расстояние меж собой и им наполовину установленного интервала.

А, когда увидела его под берёзой Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, его улыбку и спокойный взгляд, остановилась разом, испуганно оглянулась кругом и несмело пошла к нему, срывая рукой жёлтые метёлки пахнущей мёдом кашки, жадно вдыхая пьянящий пчелиный дурман. Не смела посмотреть в глаза его, боясь и стесняясь, что прочтёт он в них её стремление, её мысли тайные.

Он тоже растерялся, но потом шагнул навстречу и отёр жёсткой ладонью со щеки её золотую цветочную пыльцу и громко засмеялся, уловив недоумение и испуг в её глазах от смеха этого, проговорил тихо и тепло:

— Ты, как дитё малое... такое детское выражение на лице и удивление от цветов... и вот, щёку Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки вымазала ими...

— А ты знаешь, — оживилась и облегчённо вздохнула она, — когда мы с бабушкой собирали травы и цветы для лекарств, я совсем теряла голову. Носилась, как угорелая по полям, рвала всё подряд поначалу и тащила к бабушке, а та меня ругала, что напрасно извожу красу...

Сама же она, когда обрывала листик или срывала цвет зверобоя, обязательно это делала левой рукой, а правой держала крестное знамение над своей головой.

— Зачем?

— Просила у Бога прощение за то, что вынуждена причинять боль растению и забирать для лекарства... шептала молитву... Она знала, что больно всему живому на земле и делать это самой — грех великий Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки. Только для пользы людей страждущих она позволяла себе это, да и то, с молитвой...

Говорила она, что слышит стон травы, когда её губишь... А уж мыслящую тварь она почитала наравне с собою, никогда мяса не ела и птицы, жалко ей было.

— Удивительный она человек была.

— Почему же «была», она есть... и будет... столько добра людям сделала, что память о ней век сохранится...

Подошли Окаемов с Николаем, и Егор одумался, решил, всё же, продолжить днёвку в этом лесочке и не высовываться на чистое. Да и в большом лесу их неведомо, что ждёт, фронт совсем близко.

Они забрались в самую гущу лесного Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки островка и расположились на отдых. После сытного обеда клонило в сон. Егор всем велел спать, а сам вышел к закрайке луга и спрятался в кустах, ведя наблюдение.

Над мельницей всё ещё полошились вороны, строй их становился всё гуще и гвалт сильнее. Через луг пробежал вспугнутый кем-то волк, матёрый зверь шёл крупными скачками, два раза остановился и, повернувшись всем телом, поглядел назад.

Он бежал в сторону мельницы; когда вороны увидели его, то заорали ещё пуще, застрекотали сороки. Егор с интересом смотрел на редкого зверя и вдруг подумал, что охраняет свой след так же, как волк, сторожит преследование.

Услышав за Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки спиной хруст, Егор вздрогнул. Резко обернулся и увидел бредущую к нему по траве Ирину, она ещё не замечала его, но что-то выискивала глазами, в руке у неё был зажат пучок каких-то листьев. Егор смотрел и не откликался на её поиск.

Вот она стала внимательно разглядывать траву и нашла его след, обрадовано кинулась по нему и, всё же, вышла к притаившемуся Егору. Он прижал палец к губам, прошептал:

— Тише, разговаривать только шёпотом. Что случилось?

— Спят они, как сурки, а я травы собрала, вот подорожник и ещё целебные травки. Давай руку перевяжу и грудь.

— Вроде бы не время, вот сменюсь Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки через пару часов.

— Давай-давай, мне всё равно не спится, — она перевязала его, стоя на коленях, обдавая запахом своим, дыханием сбивчивым волнуя.

Егор покорно повиновался, играя желваками по скулам и прижмурив глаза. Ему было так хорошо с нею, до того спокойно и легко, что век бы хворать с такою сестрой милосердия. Но и другие чувства будоражили его, иная сила влилась в его тело и голову, сила необоримая и высокая.

Своим обострившимся обонянием он, как зверь впитывал её дух, её женскую терпкость пота, особый мятный запах волос и кожи. Его опалённое молнией сознание стало глубинным и пронизывающим, отчего-то Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки светлым и всепонимающим, он осязал её губы даже не прикасаясь к ним, ощущал её всю целиком, и это было очень сильным испытанием для его воли...

Нежная, расцвеченная солнцем, с растрёпанными льняными волосами и живым трепетом ясных глаз, она что-то нашёптывала ему и ловко бинтовала руку, потом грудь, её упавший волос щекотал ему спину, когда затягивала узел...

Под её коленями громом хрустела трава, Егор не понимал смысла её слов, в его голове ударами колоколила кровь, гонимая толчками взбесившегося от напряжения сердца. Он вдруг откинулся в траву на спину и закрыл глаза.

— Тебе плохо? — обеспокоенно прошептала она.

— Нет... мне хорошо Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, — квёло улыбнулся, боясь раскрыть веки, чуя еёе взгляд близкий на себе. — Мне так хорошо... что плохо...

— Бедный, как я тебе прижгла грудь... ты меня прости, — она потрогала рукой его крест, — он тебе при ходьбе не мешает, не трёт рану, может быть, пока снять?

— Пусть висит... удивительный старец мне его надел и благословил, Серафимом звать...

— Пламенный — в переводе с греческого...

— Много ты всего знаешь, — задумчиво прошептал Егор.

— У деда в церковном календаре вычитала, там все имена, а у меня — дурацкая память. Раз стоит прочесть и помню всегда... в школе и на курсах медсестёр всегда поражались учителя, прочили великое будущее... Война Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки...

Егор медленно остывал, спасаясь разговором, отвлекая себя от желаний и мыслей. Но, словно работал какой-то отлаженный живой ток: шелестели листья берёз ласковой музыкой, трещали кузнечики, и пели птицы в лад им, волны зелёные бежали по лугу, и шорох наплывал, и шелест трав, даже вороны вдруг смолкли, и видел он закрытыми глазами, как она медленно наклоняется над ним, озаряя его своим васильковым светом глаз, вот уже близко дыхание, смятение на её лице и удивительная благость, туманная печаль...

Оглушённый толчками сердца, он вдруг почуял боль от ожога на груди и сам рванулся к ней навстречу и поймал её Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки за плечи, отшатнувшуюся, и нашёл ускользающие губы... Она сильно упёрлась ему в плечи рукам, пытаясь высвободиться, дёрнулась и потянулась телом и выгнулась, ахнув, сквозь сведённые губы, — и не нашлось сил.

Он обвил её руками, прижался и снова упал в траву, увлекая её следом, не отрываясь от сладости губ её, глаз не открывая в страхе, боясь, что это сон и всё мигом уйдёт, пропадёт... а когда, всё же, поглядел, то близко увидел светлую бездну её глаз и улетел в них и застонал от радости.

Звуки и запахи вели чудную симфонию жизни... Поцелуй был вечностью, он соединил незримые поколения его рода и её Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, улетел в великую древность, потревожил соки в корнях обоих родов и дал силу двум слившимся губами росткам, изнемогающим от жажды неутолённой, от могучего движения этих земных и небесных соков, вопреки смерти и тлену, буйно соединившихся вечной сладостью.

Ирина, словно опомнилась, сопротивление его рукам и его силе становилось всё упорнее, тогда он замирал и всё сладостнее пил из её родника губ, пахнущих парным молоком, чем-то удивительно тёплым, деревенским и материнским до головокружения и огненных всполохов в закрытых глазах, боясь обидеть её хоть самой малостью; но руки с новой ласкою искали её руки, перебирали её пальцы.

Пальцы их, словно Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки отдельно разговаривали друг с другом, сговаривались, обнимались, обжигаясь взаимным жаром.

Уста их всё более черствели неутолённым огнём, трескались и болели, её зубы выстукивали нервную дробь, и всё чаще до сознания Егора доходил её слабый жалостливый стон, сбивчивый умоляющий шёпот, всё чаще судорога волной пробегала по их напрягшимся телам...

Они забыли обо всём на свете, какая-то неуправляемая ими иная воля владела сознанием, и ничего нельзя было ей объяснить — ни отвергнуть, ни обмануть невозможно...

Она вдруг ясно увидела чудный храм и увлеклась этим видением. Они взошли на холм с Егором и вступили в удивительный мир.

Пол восьмигранного просторного храма порос мягкой Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки пушистой травой... сводчатые окна были выбиты и вздымались по стенам до самого потолка... он был очень большой этот храм, стоял на просторе... ей показалось, что это их дом...

Она ощутила Егора в центре храма высоким золотистым столбом света... очень высокий свет... Вдруг она увидела, что, со всех сторон, во все окна полезли какие-то существа... их было много.

Ирина почувствовала у себя в руке что-то белое, длинное и гибкое, как ветви вербы... она стала хлестать этих лезущих существ, разгоняла от окон, разгоняла гибкими белыми прутьями вербы — она знала, что не должна допустить их к центру храма Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки.

Страх подступал, хватит ли сил... существа были противны и боялись её, убегали... Её возмущало, что эти твари лезут в их дом, в их храм... его они с Егором долго искали и только что нашли... хлестала, хлестала, чуя подступающую усталость... оберегая столб света и знала, что только она может его охранить...

Егор ясно слышал музыку того гениального балалаечника из Харбина... Музыка струн взбиралась всё выше и выше, увлекая за собой в полёт над землёй.

Волны гармонии этих волшебных струн завораживали и несли на крыльях радости, могучая симфония лилась, клокотала и пела, вся природа дышала и жила этой музыкой, этим сердечным звоном Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки лёгких струн... лебединые крики откликались с небес, соловьиные волны колыхали леса, басами отзывались громы, сердце замирало то от яростного ритма «Барыни», то разудалая ярмарка шумела, то слышна была в мелодии голосистая казачья свадьба, то печаль необоримая любви к Отчизне и земле святой... пели струны вод и шорохи лесов, голоса небесных птиц перелётных и ангелов незримых хоралы... а вот тревожную поступь врагов являют струны, гром копыт конных орд, звоны мечей и крики боя, плачи вдов и детушек-сиротинушек...

Могучая симфония колыхала Егора и несла, несла в неведомую светлую жизнь... Ласковые, тёплые волны баюкали...

В этот миг угасла война... пули не находили цель Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, они стали слепыми, снаряды не разрывались или обессилено падали на половине пути, глохли моторы танков, и штурманы не в силах были сбросить бомбы, они, словно приросли к брюхам самолётов...

Миллионы солдат перестали стрелять и разом вспомнили о своих любимых, сломались в штабах карандаши на картах, генералы неожиданно заговорили о мире... содрогнулись силы Тьмы, угасли пожары, замолкли полевые телефоны, заржавели мины под ногами людей и отказали взрыватели... утих звон косы, и старуха, сладостно потянувшись, уснула на траве у камня... шевельнулись рыбы в пруду и стали оживать, вороны вдруг начали хватать клювами прутики и вить принялись гнёзда на вербах Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки... волк бесстрашно нёсся через луг по своему следу к оставленному логову... с хрустом распрямлялись и росли травы, лопались бутоны цветов, обильно сыпались семена на землю, и она жадно поглощала их своим жарким лоном... всё плодилось и любило, созревало и давало жизнь, всё шумело и пело, стонало и млело, исходило соками и новыми побегами... на сухих ветвях набухали почки и лопались цветами, тёрлись боками рыбы в реках, средь лета запели песню любви глухари и заревели олени, сошлись на сопках медведи... белый аист на болоте шагнул к зазевавшейся лягушке и вдруг отступил, пожалел её и взмахнул крылами, с радостным криком устремляясь Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки к гнезду своему... Всё оружие мира в этот миг ела ржа...

Звёзды, глазами дедов, проглянули из солнечного неба, шёпот русского духа колыхнул Космос. Род воспрял, а враги затаились, ясный лик Солнца-Дажьбога на своде неба сиял ласковыми лучами...

Небо, Земля и Вода — тресилье Природы, слились единством происхождения жизни, сами качнулись языки колоколов, и гул Любви обнял землю, обвил гармонией сотворения.

Ирина на миг опомнилась и очнулась, чуя на своем теле ласковый и сильный бег его рук, последними усилиями ворохнулась и сжала сведённые судорогой колени, но они ей уже не подчинялись, а ослабевали под его горячей ладонью; в ней всё распухало и Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки растворялось, она ещё видела его в образе света в ИХ храме, она сомлела от усталости, отгоняя от него и храма злых тварей.

И вдруг, услышала какую-то чудесную музыку, исходящую от него, до боли зажмурила глаза, уже сама помогая неосознанно ему, срывая теснящую одежду, чуя обнажённым лоном поцелуй жаркого солнца и испуг, словно перед смертью, и стыд... и неловкость за неумение своё... ей больно давил в спину какой-то корень, она терпела, чуяла на щеке бегущего муравья, и ей стало стыдно, что муравей всё видит... а руки его всё сильнее ласкали её, голубили её волосы и Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки груди окрепшие, она вздрогнула и вновь посилилась воспротивиться, когда ощутила ласку в совсем запретном месте, содрогнулась вся, сдвигая колени... но они предали её и безвольно распались...

Музыка хоралом кружила ей голову, опять в глазах встал высокий столб света в удивительном восьмигранном храме, и свод вдруг стал медленно приближаться, опускаться на неё. Ирина чуяла под спиной шелковистую траву меж мраморных плит на полу, трава, как пух, обволакивала её, и вдруг корень со спины переметнулся вниз её тела и, со сладким хрустом, вошёл внутрь неё, полную соков и желания напитать его и выпустить побег нового древа...

Острая боль прошила её, горячий корень Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки проникал всё глубже, пока не вошел весь и затрепетал, наполнив всю её сладостью, и стон исторг из её истомлённых губ...

Она опять широко открыла глаза и увидела близко лицо его и угадала его... к нему она поднималась на коленях в своем сне по земляным ступеням, когда пришли белые монахи с хоругвями...

Она узнала его! И приняла, как Бога, единственного и навсегда, и улыбнулась радостно, сильно обнимая его, прижимаясь и сливаясь с ним единым стоном и плачем...

* * *

Серафим стоял на коленях под дубом и молился на восход солнца. Радостен был лик его, и молитвы древние текли из его уст, сокол смотрел на Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки него и видел, что старец словно омолодился и воспрял духом, распрямился, силы влились в него от молитв святых и жизни пустынной.

Он давно молился уж не за себя, а за других людей, за покой и мир Руси, за победу над ворогами погаными, за обустройство земель дивных и просторных, за счастие чад малых-неразумных и стариков изветшалых от трудов праведных, творил молитву за воинов убиенных к престолу Божьему явившихся без покаяния и креста, отнятых смутой великой диаволов земных...

Прощения просил за них и удел им радостный обресть молил, хоть на том свете, ежель этот их души смутил и увёл к Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки греху... Росная трава Княжьего острова сладостно пахла, гудели пчёлки у бортей и в лесах, плодясь роями, дупла старых древ обживая и матку пчелиную сохраняя пуще всего.

Коль гибнет матка плодоносящая, крепь семьи и роя пчелиного, то гибнут все начисто, ибо другие семьи уж не примут в круг дома своего и мёдом не покормят в стужи лютые нерадивых.

Матка пчелиная долга телом и отличима от всех в семье, где особый мудрый порядок царит. Есть пчёлы рабочие — они собирают нектар и пыльцу со цветов разных, есть пчёлы охранные — они стерегут дом их общий и готовы животом своим защитить Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки его, пчела лишается жизни после укуса.

Есть в семье сей много дел: одни крылышками гонят чистый воздух в борть в жаркое время, другие прибирают и хранят чистоту, есть и трутни сытые. Иногда их разводится много, пирующих без дела, но стоит одному из них в полёте матке семя дать, охранные пчёлы разом изгоняют прочих оглоедов из рабочей семьи...

Строго там, где труд почитается и племя сохраняется плодами его, не дозволяя жить безделием и ленью.

Гудят пчёлки-работяги, спешат до холодов наполнить дом свой мёдом пахучим и пергой-пыльцой для прокорма новых поколений, коих никто уж не увидит из них...

Мал срок рабочей пчелы Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, но нет у них страха к гибели, ибо в семье всё выверено, каждому своя доля и своё дело назначено родом во имя бессмертия его.

Серафим молится, пчёлы несут взяток и с разлёту, с радости труда своего беспечные и стремления поскорее быть в доме, соты заполнить, путаются в его бороде, и старец ласково и нежно высвобождает их из сетей белых волос, долгих седых, говорит безукорно с ними и не почитает за грех прервать молитву, дабы спасти живую тварь...

Упал из гнезда один соколёнок, рано намерившийся летать на крылах неокрепших, кормит его старец теперь и корит за неразумность юную Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, привык соколёнок к пустыннику, неловко ходит следом и требовательно клянчит пищу голосом клёкотным и на гнездо веля себя взнесть, да куда старцу на дуб подняться.

Раз выпал из гнезда — терпи недолю, не ответствуй других... Сокол с соколихою тоже не знают, как помочь ему, тоже носят пищу, тоскливо взглядывают жёлтым оком на гнездо, а поднять его не могут туда. Бессловесна тварь разумная, всё понимает и мыслит ладом...

Так и живёт выпадыш, крепнет его перо, уж на крышу избёнки взлетает на ночлег и грозно поводит оком окрест, гордый князь неба... Любит он старца и лепоту его рук, за своё племя почитает Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки и всё что-то норовит рассказать на своём небесном языке. Внимает Серафим и укорно головой качает:

— Не-епуть...

Золотая пчела села на восковой прозрачности длань старца Серафима. Чрез теплые бугры и овраги морщин ползла пчела и видела насквозь травы и цветы, широко распахнулась длань для неё и вмещала весь мир, и плоть сия моленая пахла нектаром и в жилах алая кровь бурлила, и костушки светились и были прозрачны, и сам Серафим тени не носил за собой, насквозь чист открывался ей, солнце проходило сквозь него, и ветер ласково играл куделями долгих волос и бороды, пчела чуяла его хлебное дыхание, сияние глаз Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки его было радостно и небом казалось.

Ползла она и хоботком своим искала нектар в лепестках перстов его и пила дух медовый и несла его в соты...

Серафим зрит пчелу медвяну, и мысли его полны... Целый мир в этой Божьей твари, мудрость великая и польза, даже яд обережный лечит, воск свет даёт, мёд благоуханный — превеликая сытость и сила, меды собирая, опыляет она цветы и жизнь продолжает буйным урожаем семян, а семья пчелиная — диво лада и ума природного.

Нет меж пчёлами войн, раздоров и горя, лишь работа и строительство сот новых, забота о потомстве и матке своей. Мудра пчела... Вот Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки бы людям лад этот перенять...

Легки мысли Серафима, ласточками-касатушками летят они над землею росной, за леса и долы, за моря и реки... Зрит он пчелу, и молитву уста его шепчут во спасение людям, в радость им и любовь, шлёт он им глас свой:

— «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень...»

Зрит Серафим, как всклубился рой над одной из бортей Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, переполненной молодым приплодом и матку юную родившей, ужо вернулись проворные стражи-разведчики из дебрей, дом сыскали новый, дупло сухое, всё прознали и поведали старой матке...

И вот взлетела она с новым племенем, оставив младую царствовать в родимой борти, и повела за собою половину пчёл с гудом и весельем.

Колесом ходит рой над избой Серафима, облетает дуб заповедный и родник свой чистый, тучкою золотою устремляется в дебрь Княжьего острова на поселение и обживание новых лугов...

Зрит Серафим их полёт, и улыбка теплит его древние уста и следом бредёт за роем через поле своё и видит, как рой закружил Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки и сел на передых, сбор последний пред путём дальним.

Села матка на столб каменный, и разом обвис вокруг рой бородою живой и горячей на лике бога могучего Сварога, и стал он дивно людским, с бородою окладной... Матка ползла и уста щекотала, каменными ноздрями вдыхал Сварог дух медовый и млел щуря очи...

Явился Серафим пред ним, и долго они друг перед другом стояли, и мысли их жизнию были полны, светом и Духом небесным, чудом медовым земным...


documentaygvtgz.html
documentaygwarh.html
documentaygwibp.html
documentaygwplx.html
documentaygwwwf.html
Документ Глава 3. Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки